| *** |
Верлен чадил.
Оборонительные позиции огрызались злыми всполохами и отблесками, и было очевидно, что не взять их ни ночью, ни утром, – и ваще большой вопрос, возможен ли здесь прорыв.
- Какого чёрта, подпоручик?! Вам больше делать нечего, как подставлять своё тельце?!
- Сюда почти не залетает, вашбродь… А вид красивый, завораживающий.
С тылу, из Лорки бухнула передвижная залп-артиллерия.
И напалмовые фугасы ещё ярче осветили раздолбанные, кое-где обрушивавшиеся, порой и разваленные-выженные полностью, вражеские «термитники» – видимые вершины враждебных и трудноприступных айсбергов.
- Да, красиво – согласился вдруг старичок майор. И тут же заорал в микрофон подшлемника: Недоёбки, косоглазые!!!! Куда?! Куда!? опять поклали?!!!... Левее!!! И глубже!!! Глу!!!-бже-ж!!! как милой и заждавшейся девочке!!!... Вы, ведь, в литературном учились?
- Учился.
- Интересно. И стихи писали?
- Скорее, сочинял.
- Ну да, ну да… конечно. Бляха муха!!!! По пятому западному!!! По пятому!!!! Трахдибидох!!! арифметики... Хоть пригнитесь, что ли…
Верлен ответил.
Подпоручик улыбнулся. Если бы кисломёты вдарили не прицельно, а массировано и ближе, хоть в грунт на три метра зарывайся, не спастись.
И не оглядываясь, вполне представляемо, как плющит и плавит на полный нах, неуспевших сменить позицию расчёты.
Поднялась вверх, заклубилась-зароилась и полетела «мошкара» – туча тварей смертников, стараясь побыстрее проскочить заградительный огонь окопной пехоты и зенитчиков, с разрезающим шелестом, проносилась над «передком» и ДЗОТами, не размениваясь на лупящих снизу фигурки, стремясь достичь батарей, стартовых и аэро площадок, подвозчиков и любой тыловой инфраструктуры.
Пара подстреленных мерзостей всё же закрутились и свалились неподалёку.
- Жуткие создания. – с сожалением, но и с явным облегчением убирая обратно в кобуру «бульмастифа», произнёс майор.
- Коллективный разум – зачем-то прокомментировал общеизвестное подпоручик.
Огромные нечеловеческие комплексы названные славными людскими именами, однако, названы не людьми. Люди обходились цифровыми обозначениями – пункт 345/664, пункт 345/665
Это именно жуткие твари настолько и почему-то любили и по-своему увековечивали человеческую поэзию.
Уже сто, а может и все двести лет. А людям теперь доставались их трофейные карты.
- Как думаете, обойдётся без «саранчи»?
Да уж… Атака «саранчи» – не налёт «мошкары». И «бульмастифы», да и «спрингмузеры», да и крупнокалиберные и скорострельные «максисусы» им как слонам дробины. Однако, судя по недельному противостоянию, крупняка в термитниках осталось мало – не вровень прошлогодним боям, авиация и диггерский спецназ научились бить противника на подходах, и плотно блокировать «котлы».
- Пожалуй. Резервы у них пока есть, наберутся… Но не на сегодня.
- А я вот, представьте, был владельцем карповой фермы… Средним обывателем.
Подпоручик представил.
- … и из поэтов знаю токо… который хромой…
- Байрона?
- Ага. Хотя, не… Не хромой, значит. Другой. Слепой. И в подшлемник: Хули вы там скулите?!!! Впервые что ли?! Чётко доложите о потерях!... Запрашивайте в Лорке резервы.
«Мошкара» никогда не возвращалась назад.
Как никогда не оказывались вовремя и достаточными резервы.
И однозначно ни ночью, ни утром Верлен не взять.
Своё бы удержать.
- … И даже помните?
- В смысле?
- Ну, в смысле, стихи.
- Свои? Или…
Дальний и отдельный кисломёт ударил прицельно, снайперски…
Майора и сектор окопа залило, и растворило.
А сквозь насты траншей вырылись, завились штурм-черви, и сцепилась рукопашная – хотя к какому дьяволу и какая ж это рукопашная?
Из брошенного ротного транслятора доносилось крикливое: Держаться!!! Из 345/668го и 345/672ого выдвинулись и идут упаковки! Вышли! вышли! – слышите?! На марше упаковки! на марше...
То есть из Рубаи и Тициана… Далеко.
И подпоручика скрутило, обвило, сдавило…
Что на войне страшнее плена? Смерть? Увечье? Бесчестие?
«Бес-чес-сти-е… Типа шпаги и сонеты, типа Вийон, и стихи…»
ПОБЕЖДЕННЫЕ
I
Так! Идеал погиб, а жизнь триумфы правит,
И, диким ржанием пронзая даль насквозь,
Конь победителя там братьев наших давит,
Грызя, - но гибнуть им хоть ярко довелось.
Мы ж, уцелевшие, увы, среди разгрома,
Понуря голову, потупя тусклый взор,
В отчаянье, в крови, в грязи, без сил, без дома,
Глотая стон, влачим бесчестье и позор,
Бредем по воле тьмы, по прихоти дороги,
Бредем, подобные убийцам и ворам;
Нам будущего нет, мы сиры и убоги,
И наш знакомый лес, пылая, светит нам!
Ах! Так как жребий наш решен, так как надежде
Отныне места нет, так как разбиты мы,
И ярость ни к чему не приведет, как прежде,
И так как ненависть бесплодно жжет умы, —
Нам остается лишь, в глубинах ночи черной,
Смешной назвав мечту о благости молитв
Надгробных, — умирать безвестно и покорно,
Как должно тем, кто смят в дыму последних битв.
II
Сиянье слабое трепещет в глуби горней,
И ветер ледяной, внезапно разъярен,
В лесу взъерошив лист, рванул цветы на дерне...
Рассвет! Все возродил холодной лаской он.
Восток из рыжего стал розов. Звезды нежно
Затаяли, лазурь в румянце серебря;
Уже петух поет, страж точный и прилежный,
И жаворонок взмыл пронзительный: заря!
Сверкая, выплыл диск: да, это утро! Братья,
Вот этот пышный блеск, и полный счастья мир
Спугнут тяжелый сон, зажавший нас в объятья,
И хищных птиц ночных и тварей мерзких пир.
О, чудо! По сердцам бежит лучистый трепет
И, вдребезги дробя скорлупы наши, в нас
Желанье страстное высокой смерти лепит,
И гордость древнюю, и гнев мятежных рас.
Вперед, вставай! вперед, вперед! вставай! С нас будет
И унижений всех, и сделок, и речей!
В бой, в бой! Ведь наша кровь, что движет нас и нудит,
Дымясь, должна алеть на лезвиях мечей!
III
И побежденные твердят в ночи тюремной:
Они сковали нас, но живы мы еще;
Пускай мы точно скот согнулись подъяремный,
Есть в наших жилах кровь и бьется горячо.
В глазницах быстрые глаза у нас таятся,
Шпионы зоркие; за лбом (ночей не жаль)
Наш мозг работает; а будет нужно драться —
Вопьются челюсти и руки станут — сталь.
Глупцы трусливые! Своей ошибке рады!
Но будут каяться! Успеют всё постичь:
Они хлестнули нас бичом своей пощады, —
Что ж! пощаженные, отплатим мы за бич!
Они сковали нас. Не для того ль оковы,
Чтоб их пилить в ночи и черепа дробить
У стражи? Коль враги всё пировать готовы,
Им будет некогда нас, беглых, изловить!
Вновь битва. Может быть, победа! Мы кроваво
Триумф отпразднуем над этими людьми!
И так как в этот раз восторжествует Право,
То будет «этот раз» последним, черт возьми!
IV
Ведь мертвые (назло преданиям знакомым)
Вполне мертвы, коль меч свершит свой долг вполне:
Не в наши дни скакать таинственным фантомом
Под небом траурным на призрачном коне.
Ведь миф, не более, Роланд с его кобылой.
Тот миф разгадывать - бесплодно: не поймем...
Но если мните вы слукавить над могилой
И нас разжалобить, - то вы ошиблись в том.
Вы все умрете, все, от наших рук, все вместе,
Коль повезет нам, все! Умрете, хныча. Да!
Тут справедливость, тут святая жажда мести,
Тут надобность покой дать миру навсегда.
Земля, что издавна тощала, неустанно
И долго будет пить, и жадно вашу кровь,
Чьи испарения, благоухая пряно,
До туч поднимутся, багря их вновь и вновь.
И псы, и коршуны, оспаривая долю,
Обгложут кости вам от ног до головы,
И посмеемся мы — и посмеемся вволю,
Вам доказав тогда, что мертвые мертвы!
Или
«… Как комар, идет - огромный,
фиолетового цвета»
Панцирная и многоножная дрянь осклизлого цвета грозно загудела. И потянулась к обессиленному и опутанному подпоручику.
«Не нравится» – подумал подпоручик. Никакого мужества или наоборот отчаянья у него не имелось – только боль, хитиновая вонь, тошнота, и выплывающие стихи.
«Осподи!» – хотя ни в каких осподей подпоручик отродясь не верил: «Ну, зачем? зачем вам наши стихи? имена наших талантов на ваших картах? у вас ни ушей, ни речи, и разум, грят, коллективный…»
И тут же отозвался специально вживлённый чип.
«Понравилось. Зря ты так. У меня письменность. И триста двенадцать диапазонов… по вашему, языков. И разум… распределённый»
«Брежу» - понял опутанный подпоручик. «И слава небу»
«Ты тоже считаешься поэтом? Почему?»
«Вот привязался. По кочану.»
«Почему по кочану? Побег съедобного растения… Аллегория? Метафора? Иносказание? Глупое, неудачное»
«Конечно, блин, глупое иносказание! – мундира и погон не видишь разве? подпоручик я… двадцать второго линейного…»
«Погоны вижу. И подразделение опознал. Поэт – почему? Почитай!»
«Как-то иначе представлял пытки. Ладно. Изувер. Хоть паутину расслабь, и попить бы…»
Дрянь протянула шипастые конечности, ослабила, приподняла, усадила, потянулась ко рту подпоручика сочленистыми хоботками…
«Хана»
«Жидкость»
Подпоручик передёрнулся, но жажда реально ужасна.
Чё то в него впрыснулось. Что жидкость, не оспоришь.
Землянистым, мокрым и прохладным насыпалось за ворот.
«Теперь, читай»
«Хрен с тобой…»
«Опять съедобное растение?!»
Дрянь очень грозно загудела. И за ней загудели.
Что с ульями шутки плохи, подпоручику с детства усвоилось.
«Кордова.
Одна на свете.
Конь мой пегий, месяц низкий,
за седлом лежат оливки.
Хоть известен путь, а все же
не добраться мне до Кордовы.
Над равниной, вместе с ветром, -
конь мой пегий, месяц красный.
И глядит мне прямо в очи
смерть с…»
Дрянь очень-преочень грозно загудела.
«Не твоё! Не твоё! Тот, да – поэт. Давно-давно… Ваши подразделения заняли тот наш комплекс-отечество. Своё – только своё!»
«Ишь… Тот комплекс-отечество… Ладно
... ползёт по ветке паучок
перебирает ножками
а рядышком висит стручок
со зрелыми горошками…
А я сижу
на них гляжу
и думаю
как мило;
не зрею блин
и не ползу
но вот для них я сила
могу сорвать
иль растоптать
всего лишь по хотенью
могу же просто созерцать
природные творенья…
… а был б мощнее паучок
то мне грозил бы кердычок
по паучка хотенью…
Нехай ползёт
пущай растёт
природо-
чудно-
веденье
Блин» Вот сейчас подпоручик, кажется, понял, что называется гнетущей тишиной. Или грозной.
«… Согласен, не сообразил… Снова ж – съедобное растение! Не говоря о паучке. И о растоптать»
И подпоручик в третий раз за сегодня попрощался с жизнью, приблизительно и типа «По-дурацки жил, по-дурацки воевал, по-дурацки и помру»
«Всё?»
«Гадина какая…
Брели ножки
по дорожке
просто ножки – топ-топ,
и шипели в страхе кошки,
от коленок тех и стоп
ну, а ножки
понемножку
всё шагали по пути,
очень надо было ножкам,
что-то важное найти
что-то нужно такое,
чем целуют и едят,
чем хохочется до колик,
и ещё на чём сидят,
чем хватают и дерутся,
на чём носится рюкзак,
в чём щемит и боль,
и чувства,
без чего нельзя никак...
… брели ножки
по дорожке,
просто ножки
по пути,
и желали даже кошки
ножкам нужное найти»
Шшшшшшшшшшшшшшшшшш… Жжжжжжжжжжжжжжжжжжж…
«Разве – стихи?»
«Нет – съедобное растение! – очерки и эссе! тля»
«Причём, тля?... Аааа…. Не стихи. Или совсем плохие стихи.»
«А вам… тебе – и чтоб хорошие?!»
«Конечно. Стихи не должны плохими. Плохая поэзия – нонсенс. Очевидный регресс.»
«Слушай… Распределённый разум. Ну откуда у меня мои и чтоб хорошие стихи?!»
«Почему тогда тоже поэт?»
«По ко… Потому что обычненький средненький, да, – верно-верно, плохонький поэт. Шпак, дурак, и сопляк был. Хотелось чему-нибудь и как-нибудь, чтобы балду пинать и чтобы барышни любили»
«Балду пинать?... Шшшшшш…. И чтобы самки? Шшшшшш…. Не бывает. Не должно»
«Ах-ах-ах!!! Поглядите... Да пошёл ты!… на съедобное растение. Гестаповец шипастый. Культпросвет, понимаешь, устроил…»
«И все остальные нынешние такие?... Я то чуть засомневался. Но зато и убедился. Ваша поэзия, ваша прошлая поэзия, ваша литература, ваше речевое и письменное искусство – лучше вас. И надо перераспределить. Справедливо.»
«Ага. Вами и вам?»
«Да. Сильным. Тем, кто сильнее. И разумнее. Кому нужнее и рациональнее»
«Жжжжжжж… жалы вам в хоботы! Прикончил бы ты меня, наконец… Тем более снова пить хочу, а сблюю стопудово…»
«И у тебя ни одного нормального стихотворения?»
Сверху гулко и глухо шандарахнуло, и конечности растопырились. И за конечностями растопырилось, вроде и заметалось тенями.
«Вот сча вам наш отсталый диггер десант, с егерями зададут… Подтянут глубинные бронеходы и достанут…»
«У нас здесь крепкая оборона. Да и потеря данного комплекса-отечества не решающа. Ни одного?»
Один солдат, другой солдат…
Ни тот, ни тот не виноват,
обоим просто дан приказ
-- занять высотку через час
Один отряд, другой отряд
безусых, с хрипотцой ребят…
И лейтенанты их юны,
спешат испробовать войны
Один конверт, другой конверт
ещё и слов то нежных нет
«Вернись, пожалуйста, живой…»
Один солдат, солдат другой
на злой высотке полегли,
где лейтенанты не смогли
сберечь молоденьких солдат
Ни тот, ни тот не виноват
И через час, и через два
ничьей осталась высота
А лейтенанты
поседели,
войны испробовать
успели...
Шшшшш… «Лучше.»
Война шла третий год. С переменным успехом.
В начале человечество отнеслось к врагу пренебрежительно – ну прижились и расплодились рядом, ну вроде разумные, ну вроде результат когдатошних секретных исследований, ну вырвались как-то – а сколько человечество мечтало о встрече с иным разумом, в космосе искало, ну многочисленные, ну здоровые и разнообразные бестии, ну расселились, ну развились, понастроили поселений и своих коммуникаций, оказывается, чуть ли не от полюса до полюса, но всяко насекомые ж, хоть воспринимающие речь – тем более здорово, чипы изобретём, а насекомищам, авось, практическое применение найдём.
И человечество заплатило положенную кичливой стороне цену. Первые два года войны чуть не поставили цивилизацию на грань гибели – хитиновые однозначно дали двуногим прикурить; во-первых их действительно оказались тьмы и тьмы – пока сидели и плодились в своих термитниках, даже в головы (людские) не приходило, сколько их, и насколько развиты – а ведь ещё и делились с ними радостно культурой, учёные и яйцеголовые буквально верещали от восторга, и всё искали, перебирали «точки соприкосновения и взаимопонимания», ага, во-вторых разум их этот… коллективный-распределённый – попробуй одолеть врага, если все его подразделения, каждый боец и рабочий, действуют как единый организм, подчинены мгновенным синхронным или последовательным командам – никакая связь, никакая согласованность, никакие технологии и рядом не пробегали, в третьих у хитиновых были даже не отвага-мужество, а спокойное и расчётливое пожертвование, тысячами, миллионами.
Только на третий год люди выстояли и научились правилам новой войны – отодвинулись на задний план политические распри и разногласия, выросла боевая грамотность и главное ответственность командиров, адаптировались под опасность наука и знания, вся уцелевшая промышленность заработала на победу.
А эти хитиновые называли возведённые и оккупированные ими центры славными культурными человеческими именами, за интеллект- и эрудит-фонды, за древние книги дрались в первую очередь, а уступали в последнюю…
Шж…
«Лучше. Но для звания поэта мизерно»
«А у меня и нет такого звания! Моё звание – подпоручик»
«Нам не нужны подпоручики. Чтобы остаться в живых, тебе придётся сочинять стихи. Не плохие. Плохие стихи – нонсенс, и смерть»
***
- Так точно, вашособбродь! Прибыл! – старший капрал 5ого гвардейского диггерского. Так точно – «зверские землеройки»!
Есть, изложить по существу.
В 03.15 наша и третья рота, пробив проходы, прорвались в ясли и хранилища насекомышей. Сопротивлялись гады жестоко. И если бы не усиление огнебойщиками… Короче, сделали. Как всегда: личинки, жратва, и книги. Да, вашособбродь, опять книги – ума не приложу, откуда натаскивают. Причём, хранились книги даже за запасами. И пленные. Слушаюсь! сам сообразил, что о пленных поподробнее. Трое штатских, один военный – подпоручик двадцать второго линейного, что позавчера выжрали почти полностью… Есть, короче! Те, которые штатские – в давних коконах, подпоручик – в совсем свежем. Все двинутые… эти… рифмы вслух шепчут. Не могу знать какие! По мне так фигня сумасшедшая, только складная. Разрешите мнение, вашособбродь? Странно мне… понимали уже насекомыши, что верх берём, не могли не понимать, и защищали грю пленников до последнего… и не прикончили – странно…
***
Свои не самые плохие стихи у подпоручика закончились быстро. Очень быстро.
А сочинять и разучилось и обстановка не та.
И окутанный плотным коконом подпоручик, попрощавшись с жизнью в четвёртый раз, вздохнул, хлебнул гадости, и продекламировал мысленно в чип;
«Песня,
которую я не спою,
спит у меня на губах.
Песня,
которую я не спою.
Светлячком зажглась
жимолость в ночи,
и клюют росу
лунные лучи.
Я уснул и услышал мою
песню,
которую я не спою.
В ней - движенья губ
и речной воды.
В ней - часов, во тьму
канувших, следы.
Над извечным днем
свет живой звезды.»
Но смерть прогрохотала мимо. Прогрохотала и затихла.
Лишь чудилось, что шуршат страницы книг.
А наверху чадил Верлен. Или пункт 345/664.
(zestanoyjoker) 25 февраля 2010 год |
| --- |
|
|