| *** |
Алла курила в окно с вечером, и думала.
Про одиночество думала.
Как страшатся одиночества люди – видать генетическим страхом с тех времён, когда оно безвариантно подразумевало гибель.
Впрочем, почему тогда...
Как заявляют, что наоборот не страшатся, но, однако, имеют ввиду всё-таки не одиночество, а полуодиночество, — некую добровольность в дистанции, добровольность и защиту надобностей и привычек — хочу столько-то дней, чтоб меня не трогали, не беспокоили, дали доделать то, чего опять же хочется и нужно исключительно мне, — добровольность, а не обстоятельства и неизменность.
И как часто это самое полуодиночество, обращается в то самое действительно одиночество — и сколько-то дней, в сколько-то лет — на каких-то этапах человек начинает утеривать некую грань, утрачивать связи, не замечать, что обрывается не временно, а уже на совсем.
А ещё Алла смотрела на летний бульвар, и думала что неплохо бы пометить всех одиноких каким-нибудь опознаванием — например цветом, глядишь и сразу понятненько, вот двадцать синеньких, из двухсот несиненьких, и есть одинокие.
Потом Алла задумалась, а реально неплохо получилось бы, или таки хужее.
Потом Алла вдруг задумалась про ободок.
Был у неё в юности-молодости такой «чудейственный» ободок — она надевала его на экзамены и свидания, и экзамены и свидания удавались.
Потом Алла обожгла огоньком пальцы, и решила найти ободок.
Потом Алла удивительно и быстро нашла ободок, и решила выйти в вечер на бульвар.
Он был на бульваре, и у него была собака.
У Аллы не было собаки, но был ободок и настрой.
Она легко представила его окрашенным синеньким.
Они поздоровались.
Они заговорили, и разговорились.
Они познакомились.
Они выкурили по две сигареты.
И он повёл свою собаку и себя куда-то обратно в левосторонние дворы, и в свою жизнь.
Но и в следующий вечер Алла снова надела ободок, и снова вышла на бульвар.
Его собака приветственно обслюнявила любимую Аллину юбку.
Когда они докуривали вторые сигареты, они присели на лавочку, и Алла дала ему телефон и адрес — он посмотрел на неё странно, но, конечно, взял.
Дома Алла долго представляла, как чужие пальцы берут её две любимые кружки, а других и не любимых у Аллы и не имелось.
На третий вечер он не позвонил, но Алла снова вышла на бульвар. В ободке.
И хотя ливанул дождь, они не разошлись. Но курить и садиться на лавочку не получалось. Собака шлёпала по лужам между ними понимающе и погранично.
Чтобы согреться и не заболеть Алла напилась.
Очень синенько.
А утром Алла обнаружила, что потеряла ободок. Как-то критично потеряла — не иначе свалился с головы, когда Алла попёрлась на балкон швырнуть бутылку в кроны.
… Алла курила в окно с вечером, похмелялась кофе-аспирином-алказерцером, и думала.
Он и его собака казались маленькими и отдалёнными.
И где-то там внизу, на предоконном газоне валялась, среди многих подобных, «её» пустая бутылка, и её уникальный ободок.
И опять хлынул дождь — моментально намочил его с собакой, и всех остальных двести, маленьких и удалённых, одиноких и нет.
И не надо стирать юбку. Даже и напяливать не надо.
(zestanoyjoker) 26 мая 2009 года |
| --- |
|
|