| *** |
Январь 1996го…
Ланка красива.
Без ремарок и уточнений. Особенно, когда переодевается на своём шестом, не задёрнув шторы.
Иногда природа создаёт такие эталоны всем и всему на радость.
И Санька тоже радовался. И смотрел. Со своего шестого, что чётко дом в дом, напротив …
- …башку бы этим планировщикам отвернуть – чертыхалась мать…
«Здорово спланировали» – очень про себя возражал Санька.
Но сегодня ланкина красота ему, Саньке Конкину в тяжкое, дополнительное страдание.
Ибо Санька любит Ланку. А со вчера оказывалось, что безнадежно.
Настолько безнадёжно, насколько кажется, когда и тебе и ей по семнадцать.
Потому как жизнь в данном возрасте, воспринимается либо как тупик, либо как ледяная горка возле недавно законченной школы – и ты, непонятый миром, между и в раскорячку, то ли присесть на то самое и катиться, то ли опять вот уткнулся мордахой… причём вовсе не в лёд – тык!…
но потом катишься… снова тык!… и снова катишься… – короче, то нос в юшке, то восторг и полёт, с намокающей и подмороженной задницей…
Сейчас у Саньки был именно тык. Глобальный.
Не то, что не катилось – не перемещалось даже с дивана, до звонящего телефона или холодильника – сидел, словно нэцка в Музее Востока, смотрел на озябшего голубя за стеклом, щёлкал «лентяйкой» и осмыслял…
Осмыслить посоветовал батя. Мол, знаешь отрок, пора.
И строго так.
Последний раз похожая интонация в санькино ухо звучала, в прошлое лето, когда они с верным друганом Серёгой угнали машину «скорой помощи»… Само собой опосля вопроса, на кой ляд она им вообще сдалась-то? – (знать бы!!!) – а батя, любил чёткость в мотивациях, одиннадцать лет отдал флоту, остальное прощал… что называется, в принципе, но вот на мотивациях этих проклятых, отцовскую психику клинило, словно поражённую башню кормового орудия – прицел уже не смещался, а жахнуть то ещё могло – огого!… Коли не осмыслишь.
И вот ведь гадство. Как совпало. Со стороны шестого напротив, от штор исходили флюиды неприступного бастиона стойкого целомудрия («…врёт? не врёт?…»), а из родительской комнаты назойливо тикал настенный прабабкин раритет, отчитывая отведённый на поиск смысла жизни лимит. Юношеская душа искренне металась, но…
«Может в армию?…
Вон, Герыч, из седьмого подъезда отслужил и ничё… Не сдвинулся, «чехи» не подстрелили, «деды» не забили… Весь в значках пришёл, теперь на день ВДВ палит в ночное небо из ракетницы и пацанам отставляется… Просто сваливать нужно вовремя, пока планка не падает…»
Санька охотно представил себя тоже в значках, и с мужественно-сдержанным на три четверти оборотом лица, облокотившемся на косяк в ланкином тамбуре: «Ну? Как ждала, подруга?…»
С этого кадра воображение начинает подсовывать пакость. Чихать оно, воображение хотело и на значки, и на смысл жизни.
Вдобавок, субтитром мать, с военкоматовским бланком, в истерике…
«Тебе себя дурня мало, патриот заплаточный?!!!…» – отец в ответ лишь молчит. Потом долго курит на балконе.
И дальше повесток домой не приносит.
« С Серёгой в колледж?…Но у него то инглиш с оксфордским и дядькой атташе, а у меня с орехово-борисовским, шпорой и дырой в кармане… – не равные стартовые и материальные…»
Голубь зашкрябал и клюнул под лапами. Словно чертыхнулся. Дескать даже ему пернатому за санькиными раздумьями наблюдать тоска.
Варианты перспектив таяли и сужались до…
« К Димке Турку в бригаду?… Прямо скажем, не особо звал… Но что ж я совсем зачморённый?! – хотя подкачаться по любому не мешало бы… В уверенности добавить… сутулиться перестать…
Зато к Ланке на бээмвухе, это вам не в тельнике… С баблом в кармане… В кожани и с вороненой убедительностью подмышкой…»
И с перспективой пули, заточки или срока.
Когда в пасху семьёй на кладбище ходили, Санька запнулся около новых могильных рядков, точнее на их датах… Аллея целая.
Батя со спины приобнял за плечи, потрогал мочку уха, хмыкнул… и матюгнулся так, что с оградок воробьи взлетели. Мать шыкнула и перекрестилась.
«Не… не в тюрьму не хочу, не битой кого-то по почкам…
А уж предки, с передачкой, около Бутырки… На фиг!»
Раритет за стенкой бухнул гулким боем, голубь шугануто подпрыгнул и выпал из поля видимости.
Санька встал и подойдя к письменному столу, вытащил из левого, второго сверху, ящика продолговатый конвертик…
«Интересно, батя то видел?»
Если видел, поди, хмыкнул по обычью. По привычке – за мочку уха, покурил на балконе… и вот потребовал осмысления.
Или действительно совпало.
…«Уважаемый А. М. Конкин.
Редакция рассмотрела присланные Вами произведения. Извините, но в публикации Вам решено отказать. Однако… хотя мы обычно и не рецензируем присланные тексты, в Вашем случае я, как редактор, решила сделать исключение…
Следует пять абзацев. Быстро выученных Санькой наизусть.
… обязательно продолжайте писать.
С пожеланием авторской удачи
Хлебникова Алла Владимировна»
«Хорошая ты тётка, Хлебникова Алла Владимировна…
Уважаемый!…
Не то, что некоторые…»
Напротив по-прежнему наглухо задёрнуто, ни щелочки.
В последний раз Ланка так задёргивалась, когда Санька влепил ей бадминтоновской ракеткой по веснушчатому курносью… В пятом классе.
«Стержня в тебе нет. Цельности. А нам, женщинам (опца-ца!!! футы-нуты!!!) это важно…»
И тем же вечером ребята её видели с Толиком Дойченко… О чём и доложили.
Женщина!
«Смысл, цельность ауууу!!!» – отчаянно воззвал Санька. И поплёлся к холодильнику.
Январь 2005го…
«Я больше не пойду туда! Не пойду!!!… Зачем мне?!»
Сколько раз за сегодня она повторила это сама себе? Сто? Тысячу? И сколько ещё повторит?…
А ведь пойдёт. Как ходила неделю назад, и ещё неделю, и ещё… – три? или уже четыре?…
На улице, под сапожками хрустит морозец, в глаза – снежинки и плакат с проникновенным взглядом Президента, у «маркета» никак не розовеющие с новогодья мужички…
Сумка не тяжёлая, а давит. И не на плечо…
Толик всё купил строго по списку. Как всегда. Как Дойченко. А она почему-то даже не способна сказать ему спасибо. Ни разу.
Что-то у них треснуло.
У расшарканной наледи входа в метро «усиленный» наряд. Из под шапок красные уши и гоготочек, урезанный в приличиях и привычном для москвичей аканье.
Ланка непроизвольно ускорила шаг. И чуть не поскользнулась.
Гоготок усилился.
Наверное тогда Санька столкнулся точно с такими же. С вероятно и неплохими, нормальными по отдельности парнями. Когда в своей общаге, не в форме, и не при исполнении – детишек в зоопарк водят, пиво пьют и дарят девушкам букеты…
Но те и тогда оказались именно при исполнении.
А столица, за их невнушительной статью, снова бессильна, зла и испугана – пятого …бря рвануло в залах ожиданья аэропортов, седьмого – на ярмарке-распродаже популярной сток-линии, восьмого, бикфордовым шнуром, прокатилось, забабахало по остановкам…
Девятого и десятого ответно и организованно били. Девятого, ещё в поздний вечер, в вагонах, автобусах и подворотнях, десятого уже с утра, прилюдно, демонстративно и на протяжении всего белого дня.
А одиннадцатого Санька поехал сдавать материал. С глубокомысленными, пространными интервью «офлиц», про призрачные пути урегулирования…
Теперь никто не расскажет, как и что там случилось. Во всяком случае, вслух, ей и сашкиным... старикам.
Единственное что удалось получить санькиным коллегам – копию чудного, мятого протокола с «места происшествия» – «… в результате неправомерных и неадекватных требованиям сотрудников милиции действий… оказал неподчинение и сопротивление… Мед.экспертиза подтвержает нанесение, СЛУЧАЙНЫХ телесных повреждений, СТОРОННИМИ фигурантами…»
Кто подразумевался под загадочными «СТОРОННИМИ фигурантами» ни вялому следствию, ни коллегам, ни тем более ей, понять не получалось. Хотя им и старались объяснить – черно…ые, скины, толпа, свалка и кровь... самооборона…
Само.
Следы дубинок не отпечатались разве что на проломленном затылке…
В больнице свежо, а пахнет мерзко и резко… Как в больнице.
Но в таких отделениях, хоть чисто.
Сестра с поста встречает без сочувствия, но и без слов. И то хорошо. Сил и ответных фраз у Ланки нет.
Доктор тоже подошёл. Молоденький, небритый ровесник.
Поздоровался. Сипло прокашлялся, отвёрнулся и куда-то в пол:
- Через… ближайшее время… Его нужно отсюда перевести.
- Почему? Куда? – Ланка пугается. Отделение, сестра и доктор сразу кажутся надёжными.
- Здесь мы не сможем… обеспечить.
- А где… смогут?
Доктор пожимает плечами и молчит. Сестра забирает у Ланки пакеты и уцокивает каблуками по плохо освещённому коридору.
- Поймите правильно. Он инвалид… надолго. – и доктор спешит за сестрой. У Санькиной палаты останавливается. Но внутрь не идёт.
И Ланка стоит.
Стоит, злится и плачет.
Позже…
- Не мучай меня… Он мужчина, Толя…
- Ага… Сейчас?! Со стержнем?
- Да. Со стержнем.
Дойченко разворачивает её к себе.
«Дойченко!?»… – спохватывается-переспрашивает она себя. И фамилия перестаёт делиться на двоих.
- Потому что… случайность?
- Нет. Наоборот. Потому что НЕ случайность.
Дверь в прихожей не хлопает. Закрывается тихонько.
А на балконе напротив курят.
Ланке за маленьким и в кисть огоньком, конечно, не разглядеть… но она знает… Там, в шкафу парадка со значками, рядом кожанка-косуха, с длинным, залитым бээфом шрамом-порезом. В левом, втором верхнем ящике стола «редакция рассмотрела…» – много, много – стопка исписанных листов и папок… На стене фотография – где вместе, у костра, смеясь и дурачась, с Серёгой, Герычем и Турком.
А глубоко на антресолях бадминтоновская ракетка.
И ещё в комнате его родителей громко тикает. Продолжая отсчитывать лимит…
(zestanoyjoker) 11 октября 2004 года |
| --- |
|
|