А шутовская башня непрочна, тревожна, нервна, непокорна Но вот стоит она, упрямо и века, и — стрелки с кукишем, в окошечке — ворона Часы на башне отмеряют век, а кукиши указывают судьбам, что, в общем-то, ничтожен человек, в любой эпохе кровяного студня: он слаб, бессмысленен и подловат, и падок в дурь, и падок в глупость И стрелки механизмами стучат, и жутковато слышится минутность
Ворона каркнет. И раздастся смех, и очевидно невесёлый Окончится, продлится век и всё продолжится по новой
А где же шут? А шут везде — он в башне, тучах, и конечно стрелках, он всё воспримет по звезде, его усмешка будто «Welcome»
Звезда же видит далеко, за сотни разных горизонтов, как рушатся империи легко и как меняют партию десятки фронтов; Вот вроде чёрные пошли, а опрокинуло их в белость Вот вроде красные смогли, но синие — в отпор, в остервенелость Знамёна падают, встают Хоругви жгут кругом кострища
А для звезды есть только шут, хотя шутов подобных тыщи,
и башня, точно, не одна, что крутит кукиши по кругу, а на разметке — мир, война, любить или предать друг друга
Да, эта башня непрочна — качается и — в осыпь кирпичами, но вот стоит она, упрямо и века, где шут хихикает, нечасто вместе с нами |