| *** |
I. НЕНАПИСАННЫЙ СЮЖЕТ
Мы нежились с Эн после. В позиции 69, но только уже оба удовлетворённые, откинувшиеся на спины – и мне нравилось смотреть на Эн с выгодного ракурса – как, куря и щурясь, сгибает колено, наклоняет туда, сюда, туда-сюда, и я знал, что ей нравится, что нравится мне…
Эн по профессии психотерапевт. Ненавижу психотерапевтов. Ровно также, как следователей и адвокатов. Короче, ненавижу априори и всех и любых психотерапевтов. Кроме Эн.
Во-первых, потому, что приходя домой, оставаясь наедине с собой, без посторонних, в собственном неустроенном одиночестве, и порой (нечасто) вызванивая мне, Эн скидывала с себя призрачные доспехи знаний, навыков и опыта, и становилась совершенно нормальной, начавшей седеть, напрочь сдвинутой и всякоранимой девчонкой. Во-вторых, у Эн хорошо получалось скидывать. Ну и в-третьих, Эн была моим старым другом, дружба с которым началась задолго до её профессионального выбора, да и просто задолго до многого.
Иногда, как вот сегодня, я заходил за Эн в её клинику.
Хотя и подобные клиники ненавижу.
Разве только и там можно подсмотреть интересное…
- Барышню с тобой видел. Мне показалось, нерядовой случай? да?
- Барышню? – и у Эн меняется прищур – Каку таку барышню?
- Брюнетка, лет двадцати, невысокая, в джинсовочке, на левом запястье браслетик из ракушек… Таку каку ты сразу отгородила и от меня, и прикрыла собой – дразню я Эн – Непроизвольно, конечно. А следовательно и значит, что-то из общего ряда…
Эн затушивает сигарету и переворачивается на живот.
Ракурс не хуже.
Лучше.
- Погладь меня. Как и где мне нравится.
Послушно глажу. Жду. У меня чутьё. И по-прежнему надеюсь, что когда-нибудь позволит стать неплохим писателем.
- Фиговый ты писатель – легко прочитав мои мысли, ответно дразнит меня и Эн.
Ну и ракурсом.
Чуть не отвечаю, что от фигового психотерапевта и слышу. Но не отвечаю, — ведь психотерапевт Эн отличный. Регулярно оплачиваемый. А при некоторых ракурсах и на ощупь и вовсе замечательный. Её зовут выступать на симпозиумы.
А меня давно никуда и никто не зовёт.
Лишь Эн. И то, порой.
- … Но, как ни странно, прав.
- Не странно. – всё ж вставляю.
Типа слово.
Пока слово.
- Барышня любит портрет. Очень любит. Буквально страсть.
- Портрет? – я здорово разочарован. Думал, правда, эдакое и невообразимое, а всего-навсего чьей-то портрет — чьё-то фото или плакатик на стеночке, над кроватью.
- Не сотвори себе кумира? запоздала девица в развитии, и жидковато для твоей клиники… Но понимаю — чего не взяться, при наличии беспокойства и, главное, средств у родителей.
- Барышня любит не реального человека.
- Гм… Ну эт очевидно. Даже если он и вполне реален.
- Он не реален. Его никогда не существовало. Он — литературный персонаж. Плод, бля, писательской фантазии. Впрочем, согласна, гениальной писательской фантазии.
Поинтереснее, но всё-равно ракурс и ощупь забирают у меня больше внимания.
- Из новодела?
- Из классики.
- Ого. Запоздавшая, но приличная.
- Пожалуй, просто соответствующее воспитание. Теперь — повыше… Достаточно внимательные и неглупые папа с мамой.
- И кто?
- А догадайся! – и Эн резко переворачивается. И опять сгибает-подтягивает колени. – Прояви и ты, бля, писательскую сообразительность.
Неожиданно заедает. Задумываюсь.
Буквально несмотря на колени. И повыше.
- Блин… Фиг его. Пытаюсь. Стараюсь.
Чертовски трудно запроецироваться на сознание нынешней двадцатилетней барышни. Не считая, что вообще озадачен, что «из классики».
- Подсказала бы… И перестань временно шевелиться. Замри. Из — «шпаги звон, как звон бокала»?
- Неа… И потом — разве классика?
- Почти. Вроде. Шекспир-Мериме?
- Неа… И Мериме — мальчишечье.
- Неужели? А Шекспир? Ромео и Джульетта?
- По-любому — Монтеки и Капулетти, Лир и Гамлет – и я точно не читала… Не могу перестать, ты меня нагладил и размял. Где и как нравится.
- Погодь. Персонаж, значит. И реально не существовавший. Блин. У меня от слова «портрет» по ассоциациям на Дориане Грее закольцевалось, и заклинило.
- Тьфу… И верно закольцевалось.
- То есть?! Подожди-подожди — угадал что ли?!
- Угадал. Тоже писатель, бля.
Эн смешно злиться. Не по психотерапевтически, а по сдвинуто-всякоранимо-девчоночьи.
И сразу в простынку чуть замоталась.
А мне снова становится интересно. И колени, и повыше — Эн теряется-размывается, и сам тянусь за сигаретой.
История! Однозначно.
- Однако, выходит, что ты путаешь… Вот он, недостаток чтения, матушка.
- Эт у тебя — входит и выходит. Иногда. И явно не сейчас. И не через пять минут. А я ничего не путаю. За матушку попозже придушу.
- Но ты же сказала В ПОРТРЕТ. А в книжке, как раз, портрет страшный, а красивым и неизменным остаётся Дориан. Не портрет!
- Ненавижу писателей. Всех и любых. Безнадёжные люди. Особенно фиговые и знакомые писатели. Никакой фантазии. В ТОМ ТО И ДЕЛО, ЧТО ОНА ЛЮБИТ ПОРТРЕТ. В ТОМ ТО И ДЕЛО, ЧТО СТРАШНЫЙ. Очень любит. Буквально страсть.
- Хрена себе.
Подробнее вспоминаю барышню. Стараюсь выцепить и зацепиться. В башке закручивается, наслаивается, лезет и подаёт голоса без очереди…
- Именно. Сдвинься-пропусти уж, дай я кофе пойду заварю.
- А не путаешь?
- Ненавижу писателей. Особенно одного. Сча…
Послушно сдвигаюсь-пропускаю. Жду.
Шлёпая босыми ножками, и демонстративно уронив по пути простынку, Эн приносит портрет. Правильнее портрет портрета.
- На.
Дааа…
Будь я маленьким, я всерьёз испугался бы. Ей-ей. У меня и у маленького не слабо было с воображением.
А у примерно двадцатилетней барышни, с браслетиком из ракушек…
- Брррр. Жуть.
- Именно.
- Её рисунок?
- Ну не мой же. Там, в маленькой комнате, за секретером ещё парочка. Рисует и дарит.
- Ещё парочка? Дык… и ты мне заподари? один? а? ну пжжжжалуста? ну психотерапевтик ты мой любименький, ну дружок ты мой верный и понимающий…
- Ты видимо хотел сказать, подруженька размятая, но недотраханная. Придётся заслужить. После после кофе обещаю рассмотреть запрос.
… Мы нежились с Эн после. В позиции 69, но только уже оба удовлетворённые, откинувшиеся на спины – и мне нравилось смотреть на Эн с выгодного ракурса – как куря и щурясь, сгибает колено, наклоняет туда, сюда, туда-сюда, и я знал, что ей нравится, что нравится мне…
- Слушай, вот как женщина мужчине – а за что же она сумасшедшенькая его любит то? очень страшного и отвратительного, нереального, и с нереального… а сама нынешняя — в джинсовочке, с ракушками, и с достаточно внимательными и неглупыми папой с мамой.
- Не написать, бля, тебе с полугаданного сюжета рассказа, не вы-хехе-членить — пусть и заслужил таки рисунок. И пусть, и наверное, станешь — эгегей станешь и ты писателем нефиговым. А не написать. Неа.
- Почему?
- Да вот потому. Именно потому.
Надо ли добавлять, что Эн оказалась права?
(zestanoyjoker) 19 августа 2008 года
II. ДВЕ ЧАШКИ ВДРЕБЕЗГИ
- Наше грёбанное общество безнадёжно больно. – провозглашает Эн и идёт нюхать кокаин, — у неё обязательно есть и припрятано, видимо подкидывают избранные клиенты. Сволочи.
- … Оно читает новодел и жрёт трансгены. И перестало приносить в дома на Новый год срубленные ёлки.
Однако, любую кольбу Эн категорично презирает. Крепкое старорежимное воспитание.
- И я тоже читаю новодел.
- И тоже жрёшь трансгены.
- И тоже перестал приносить ёлки… Завязывала бы – типа вяло назидаю.
- Отстань.
Типа вяло отстаю.
Эн возвращается чуть воодушевлённей и чуть обманчиво помолодевшей.
- Сча буду бить посуду. В количестве одной чашки.
Берёт чашку и бьёт.
Эн законченная и наглухо истеричка. Когда наглухо отгораживается, скрывается-закрывается от профессии, и от остального безнадёжного общества.
- … Нет. Пожалуй, сегодня, — в количестве двух чашек.
Вторая чашка звонко превращается в дребезги.
- Откуда столько берёшь? в необходимом количестве.
Эн устало опускается на кухонную табуретку и снова не кажется воодушевлённей и помолодевшей.
- Покупаю вестимо. Это такая неизбывная прелесть — ходить по магазинам, чтобы самой себе покупать чашки. Не поломайся, возьми в сортире веник…
Не поломаюсь уж.
«Вестимо» и «неизбывно» безошибочно предсказывают следующую смену её настроений.
Сколько ж мы знакомы?... Формально ещё с поры, когда на мне были наиглупейшие штанишки с наидурцкими же подтяжками, а на Эн ярко-жёлтенькое платьице с рыбками — жёлтое! платьице и с рыбками — ну убиться сочетание.
Но так… «девочка с третьего этажа второго подъезда» и соответственно мальчик со второго первого.
Немножко мы скорешились в классе пятом. На книжках. И даже сидели рядышком в районной библиотеке.
Множко — в последних классах, на глубинном демонстративном символизме, относительно раннем сексе и на дешёвой кислятине позднереспубликанского разлива.
В который раз, словно угадав мои мысли Эн выдаёт:
- И чё нам больше не по двадцать?
Вообще-то я сильно не люблю, когда угадывают мои мысли. Но Эн можно. Почти всегда.
Заметаю осколки и последовательно добираю собственных воспоминаний до обозначенного рубежа.
Рубеж как-то смутен и, если честно, не особо приятен.
- А уверена, что хочется обратно и именно в двадцать?
- Надо подумать. Эт за кого ж я тогда собиралась? не подскажешь?
Трудно подсказать. Эн собиралась за многих. А я постоянно не успевал. Более менее отчетливо выделяются двое — Мышлик и некое дарование, чем-то неуловимо, но точно похожее на отца Эн.
У Эн был красивый папа. Сначала штурм-майор. Потом подполковник.
А у меня первый отчим лишь капитан-инспектор. И встречаясь около подъездов они — её папа и мой отчим, отдавали друг другу честь — и меня слегка задевало, что мой отчим вынужден «отдавать» раньше, чем её папа.
А затем, после потом, как-то вдруг узналось, что красивый папа Эн алкоголик.
Про моего первого отчима узналось ровно аналогичное. Вот вам и вся разница в званиях.
Но я отвлёкся… От ожидаемой подсказки.
- Тебе похавать приготовить? небось опять нет нифига, окромя кофе.
- Приготовь. В морозилке какая-то хрень… вроде мясная. И подскажи.
Мышлику я завидовал — на полтора года старше, гораздо плотнее и смелее. Но до обозначенного рубежа они с Эн не дотянули — явилось дарование.
Под морозилкой порядочно прокисшее, приготовленное в прошлый раз. Или в позапрошлый.
Дарование стало первым мужем Эн.
И оставило ей короткий, но выпуклый шрам около курносья — ткнуло в пылком гневе вилкой, чудом не выбив глаз, или не перебив-не сместив хрящи.
- Если не начнёшь, наконец, нормально жрать, отощаешь до того, как окончательно сдвинешься.
Эн только отмахивается. Показывает обмётанный язык и неюную грудь, и опять отправляется в комнату.
По обязательной программе должна включить музыку. Громко.
Включает.
А Мышлик, говорили, погиб. В очередной за-или против-дофиновской компании.
И говорили про аборт, но спуталось — до дарования? вслед?
Готовлю хрень и знаю, что танцует. Но лучше не смотреть. Потому что сразу что-то важное смешается и в собственной башке. И долго не вставляется на прежнее.
- Иди смотреть! – кричит Эн сквозь стенку и громкую музыку.
Слава небу, не попадаю тупым ножиком по пальцу.
- Про!-па!-дёшь! – кричу в ответ.
- Как!-суп!-ру!-га!-то?!
Полосую по пальцу.
Эн уезжала за границы. А я уезжал в пределах.
Проживали каждый свои жизни.
Бестолково до сентиментализЬму.
Пока оба не перестали уезжать.
- … А! де!-ти!?
- Я!-вспо!-мнил! — в два!-дцать у! те!-бя! — финн!
Имя-фамилию мне и вспомнив не выговорить, и противно щиплется палец.
- А!-га! Вер!-няк!... Э!-ге!-гей! Кста!-ти! он! при!-но!-сил! ёл!-ки! Но! им!-по-тент!... Эгегееей!!!!
В пол вежливо и привычно стучат соседи.
… Эн обессилено затихает под утро. Перетаскиваю — а не переношу (блин, ну чё нам, действительно, не по двадцать?) с пола на кровать.
Из уголка рта у Эн стекает слюнка. У меня по ночам похожая, но обильнее.
А у Эн как слёзка.
Как осколок битой вдребезги чашки.
С кухни пахнет подгорелой и остывшей хренью.
(zestanoyjoker) 20 августа 2008 года
III. ЕЩЁ НЕМНОЖКО ПРО ЭН
- Не дрыхнешь?
- Кошмарит опять немного. Но обычно. Фигня. А ты?
- Мечтаю.
- Вот эт здорово. А о чём?
- О ком. О том что когда-нибудь войдёт в мою дверь, и останется… И я буду его ждать-встречать, и готовить ему ужин.
- Здорово. Только ты же готовить не умеешь.
- Я научусь. Специально для него. Достану с полок все кулинарные книги — от матери и бабки, знаешь сколько осталось? — уйма, толстые, и с картинками вкусными, ну и научусь. Смеёшься?
- Нет. Ничуточки. Честно. Пробую представить.
- Вот и я… пробую. И я брошу пить. И дрянь эту нюхать брошу. И даже курить. Не можешь уже представить? да?
- Стараюсь. Очень. И какой он?… ну, намечтанный.
- Добрый. Сильный. Не как ты.
- Не добавляла бы – догадываюсь.
- … Не красивый.
- Чего некрасивый то?
- Чтоб не увели – чё ж не ясного. И вообще… чтоб я ему нравилась.
- А красивым не нравишься что ли?
- Нравлюсь. Но я бы их расстреливала.
- О как…
- Именно. Сразу. Почти. Полюбовалась минуту, и — в расход. От них постоянно беды и боль.
- А от некрасивых не случается?
- И от некрасивых случается. От тебя.
- Ехидна.
- А с ним не буду ехидной. И психотерапевтом не буду. Буду девочкой и одновременно женщиной. Как в твоём рассказе — не помню названия.
- Неважно. Привык.
- Конечно. У тебя названия — обманки. Впрочем, как и остальное.
- Ехидна. Не приду больше.
- Придёшь. Здесь не боишься показаться собой.
- Правда. Но всё равно ехидна, и однажды не приду. Не успею просто.
- Наверняка. Ехидна охренительно мощный зверёк… И совсем не противная. И всё роет чего-то. А мощная, когда ей рыть мешают… или не пускают… вроде… Подай… там… на подоконнике.
- Давай налью лучше?
- Если бы понадобилось налить, сказала бы «налей» — а я чего сказала?
- Что мечтаешь.
- Бля. Сволочь. Недобрый. Несильный.
- Разве настаивал на обратном?
- Попробовал бы. Если и когда не успеешь…
- Перестань.
- Подумай, что одна получеловеческая непротивная ехидна, наконец, вырвалась.
- Прекрати.
- …Туда где мне… ей не мешают. Где я …она прорыла нужное, и готовит по бабкиным кулинарным книгам… и где у неё… у меня есть обустроенная нора, с надёжной дверью и некрасивый, но добрый и сильный… тоже мощный ехидн — обязательно есть.
- Ладно. Обещаю. Спи.
- И ехиднята… Сплю… Спячка. Блячка. Блять, понимаешь, раны… От красивых. И от некрасивых. От вокруг. От того что мешают и не пускают. Таак болят… А рассказ у тебя хороший. Хоть и дурацкий.
- Спасибо.
У Эн гепатит.
Давно. Лет семь.
А подруг и друзей больше нет. И никого нет. Лет шесть.
Но вот «спасибо» говорю ей я, а не мне она.
И правильно.
(zestanoyjoker) 7 сентября 2008 года |
| --- |
|
|