- Так не пойдёт.
- Почему? - Потому что это не очерк, а сопли какие-то. У нас военная газета.
- И что в нём не военного?
- Ты. Опять беженцы. Мирняк несчастный.
- А они счастливые?
- Наши-не наши. Ещё ваши слюни любовные. Шишкин.
- Шишкин — это пейзажи и медведи. Любовные сопли — например, Мопассан.
- Ну не Шишкин! А должен быть Верещагин!
- Если я напишу, как Верещагин, вы меня просто выгоните: «Апофеоз войны» если что. Но у меня способностей не хватит. А жаль.
- Да что ж с тобой делать то? ехидна.
- Ехидн. В номер поставить. Сами увидите, как зайдёт.
- А мне потом как зайдёт? Ты вообще представляешь, что ты пишешь?
- Более-менее. Вот когда с вами обсуждаю. И когда потом отклики приходят, меня в них забавно чихвостят.
Главред аж наливается и глаза суживаются.
- Отклики, ля. Забавно ему. Пообсуждал бы ты у меня в экипаже.
Но теперь ясно, что поставит.
- После выхода забегу, свериться по результату.
- Пропади.
- Уже.
А пропасть действительно хочется. Что он вообще тут делает? И зачем? Ну вот, правда.
В коридоре с большими боковыми окнами его хлопают по плечу.
- Привет. Вы когда камеру то вернёте?
Упс. С камерой проблема.
- Жень, давай не сча. Бегу.
- Какой не сча, мне же тоже нужна.
- А сколько такая камера стоит?
Женька напрягается: - А тебе зачем?
- Ну так. Интересно. Не бери в голову… Пока.
- Э, нет. Стоп. Колись. Похерили?
- Вдребезги. Но не нарочно же.
Женька бледнеет. Неудобняк конкретный.
- Выплачу. Выплатим с Костей. Наверное.
На самом деле… Осподя, да кому интересно, как оно на самом деле? Что, в его строчках и абзацах на самом деле? Конечно, он старается, чтоб уж не наврать и не налажать, чтоб что-то передать, чтоб прочитавшие тоже что-то п(р)очувствовали, но разве это правда? Ну может полу-, может треть. Достаточно?
Как возможно и какую передать правду, если вы у покачивающейся стены в разбитом доме, а где-то рядом только что грохнуло и вздыбилось, и вас обсыпало бетонными крошками и штукатуркой, и противно и колко и липко насыпается на волосы и за шиворот, и лишь думаешь, как бы вас и потолком не придавило. А ещё противней у тебя дрожат колени, и очень надеешься, что незаметно для прижавшейся к тебе твоей любви. И вы оглохшие не слышите даже друг друга, но слышите, как колотятся и прыгают ваши сердца.
Или да, вы шагаете в ночной южной терпкой темноте с колонной беженцев, в которой ноют дети, а впереди и сбоку ебашат не пойми кто и по кому — и много ли даст знание кто и по кому? и вы случайны в этой колонне, а получается, что и нет, так сложилось и сошлось.
Или как по галечному пляжу в лучах корабельного прожектора мечется отчаянная толпа, а среди мечущихся мама с девочкой, а по девочковой руке стекает не разобрать потаявший шоколад или кровь, или и то и другое смешавшись. А на гальке остаются одиночные шлёпки «вьетнамки»».
А про пулю залетевшую по утру и пробившую весёленький лимон на подоконнике в горшочке, и как он офигительно запах?
Ни одна газета — хоть военная, хоть нет, никогда этого всего в номер не пропустит, да вы и сами не напишите. И какой тогда смысл?
- Эй!
- А?
- Завис?
- А заметно?
- Пффф.
- Так. крутится в голове всякое.
- Вот почему у других не крутится, а у тебя, ага.
- А ты прям уверена, что у других неа.
- Оглядись. Задачка на твоё писательское воображение, чего у них крутится.
Не хочется ему оглядываться.
- Ты Женьке про камеру сказал?
- Да. Как не скажешь.
- Ну, это ты, конечно, дал, в смысле выбросил.
- Мы бы не дошли.
- Костя не выбросил бы и дошёл бы.
- Костя фотокор, а я раззвиздяй. И у него фотики и камеры, а у меня ты. Понимаешь разницу?
- Ну, примерно. - И она улыбается и морщит нос: Влетел ты. В очередной. Эге-ге-гей!
- Эт, факт. На самом деле.
- Отвечаешь?
- А то.
- И ты её, значит, выбросил? Вот так вот взял и выкинул? как… - Выкинул, Жень. Ну, решил, что совру, что выронил, потерял в потёмках — могла же она по-настоящему вырониться из сумки.
- У меня не могла бы и у Кости нет.
- Жень, пойми ты, мы реально не дошли бы, сил уже совсем не было. А у меня ещё автомат чужой дурацкий и … ну понимаешь же — я ж не верблюд и не Гармазека четырёхрукий, у меня марш-броски только в военно-спортивном были, почти десять лет назад. Сам прикинь выбор: Верка, автомат, камера — она же для нас
запасная, страховочная, основная — у Кости.
- Табло бы тебе начистить. - Это да. Не отрицаю. Но всё равно не дошли бы. - Но ведь дошли. - я натурально чуть не сдох. Как Верка дошла не представляю. А она оторвански танцует в трёхцветном мелькании цветомузыки и зовёт, будто ничего такого и не было.
- Отвечаешь?
- А то.
|