| *** |
Завис я в городке.
До необходимости ночлега.
И с явными осложнениями – гостиница не по карману, женщины не по здоровью (впрочем, запросто и наоборот)
Как и всякий мелкогородковый парк, парк сочетал черты собственно парка, стадиона, и кладбища.
Далеко я не пошёл, в мелкогородковых парках столичному командировочному вглубь удаляться, аналогично как мелкогородковым командировочным вглубь столичных парков – чревато последствиями, проверено экспериментальным.
Вообще-то не часто обращаю внимания на стариков – и кто на них обращает, пока сам не старик…
Но этот дед меня буквально заворожил.
Такой… подосиновик.
Шинели и буденовки не хватало.
Ну и скамейка.
- Чё тебе? – спросил меня дед – я то его точно не завораживал.
- Колоритный вы – отвечаю, очень даже честно.
- Треснуть бы тебя палкой – сожалеет дед.
И палка у него есть.
- Артрит? ревматизм? – интересуюсь: Суэц? Отечественная? Гражданская?
- Внучка, курва. – подумал и добавил: И дочка, тоже курва.
- Бывает. – соглашаюсь. Достаю и предлагаю сигаретную пачку.
- Не козырные куришь – констатирует и проявляет осведомлённость дед, и цепляет рыжими ногтями сразу три.
- Жизнь не удалась – легко соглашаюсь. И присаживаюсь, наконец, на скамейку.
Дедок и не подумал подвинуться – кроме на подосиновик, ещё на камчатского краба похож.
- Чалился?
- Да нет.
- Важного вырезали чего? рак? гепатит?
- Да нет. Вырезали из меня лишь статьи и абзацы, гланды и грыжу.
- Кредитов нахапал?
Мне уже почти жаль его расстраивать:
- Устал и потерялся, осточертело всё.
- Бывает – соглашается дед. Но неохотно, и я в чуть слезливых глазах явно девальвирую, примерно до букашечных размеров.
- Пьёшь? – таки предоставил мне шанс.
- Да нет. Отпилось. Теперь вот только курю.
Молчим. Курим.
Лавочка кстати сырая, и нисколько не нагревается. Во всяком случае подо мной.
А дед сидит себе, как вероятно и часа три до моего появления сидел.
Мимо две бабушки бодренько прошаркали, «Здравствуй, Семён» вежливо сказали, а Семён кивнул им веками снисходительно – когда прошли, помягчел, и прокомментировал: «Вот, кошёлки… дуры-ляди»
Бабушки-ляди – здорово смешно.
- В чём смысл жизни знаете?
- А как же. Чтобы внуки и дети не сволочи. И колбаски бы краковской.
Так смачно последняя фраза удалась, что и мне захотелось – аж слюна пошла.
- Дык, вон в магазине, поди. Метнуться? и чекушку прихвачу…
Если бы дед натурально был крабом, он бы меня перекусил клешнёй. А если бы был буденовцем, развалил бы надвое, от плеча до седалища.
Потому что гордый дед. И сообразительный.
- Чекууууушку… Говно там сейчас и краковская. Тебе чего надо то?
- Переночевать.
- Москвич?
- Москвич.
- Говорят и пишут, пидорасов у вас дохренища. Нормальные мужики бабу для ночлега ищут.
- Ага, правильно говорят и пишут. Я не пидорас. Но и не совсем нормальный. Невротик. Ну и не шибко состоятельный – чтоб и про гостиницу снять замечание.
Дед докурил третью мою сигарету.
Взвешивал. Палкой пошевелил. Внушительная, между прочим, палочка.
Лавочка подо мной ни то что не нагрелась, мою попу и уже выше начала сводить, словно гадючий укус.
Дед дотянул до фильтра, затушил, и признался нехотя:
- И я невротик.
И немножко не стал крабом и буденовцем.
До завтрашнего полудня он звал меня «Эй».
И своего отчества тоже не выдал.
Привёл в будку.
Обычная будка, фиг чего сторожащая. Может и вовсе ничего.
Показал лежак.
Накрыл, достал – не чекушку.
От выложенных купюр не отказался, но и не прикоснулся – мол, выложил и выложил. Но выдвинул условие:
- Рассказывай.
- Про что?
- Лучше про где. Доводилось?
- По касательным.
- Газеты дорогие. А телевизор расхерачил.
После третьего полстакана и поясничной оттепели, вполне зарассказывалось.
Дед жарил пельмени, слушал, и хмыкал.
Зыбкий покачивающийся свет, газом жарко и пахнет, за окошком то ли дрямкает, то ли шуршит.
Кажется, к моменту подачи пельменей меня понесло – немудрено, вправду года три не полстаканил. Да и не рассказывал столько же.
С утра я проснулся, сообразил. Голова тяжёленькая, но не болит.
Дед смотрит. Глядит.
Бычками не воняет, наоборот аромат вкусный.
- Грибков давно не ел?
- Подосиновиков?
Дед улыбается. На столике пачка сигарет, которые курю. И салатик с щедро зеленушкой. Чайник на конфорке носиком фурчит – почему-то детство вспомнилось, прабабулины блинчики, паровые котлеты, и творог из марлечки.
- Нынче подосиновики не встречаются. Но уж и не шампиньоны.
«Шампиньоны» произносятся, как давеча «пидорасы».
- Жалко – говорю, и поднимаюсь к рукомойнику.
- Жалко – кивает дед Семён.
И я спиной чувствую, что обратно из букашки возрастаю.
Уехал я через три дня.
Начальство ругалось – и вычло, дома понамекали – понятно, заикаться про деда, идиотство.
Но дома хоть вытащил из «дипа» подосиновик.
Жена усмехнулась.
А дочка взяла осторожненько, и таращилась, и улыбалась.
Уснула, подосиновик около кроватки лежал.
Потом снова проезжал тот городок.
Искал взглядом будку. Не нашёл, конечно.
И от парка отхвачено двумя солидными многоэтажками.
Дед Семён уверял, что встречал моего деда Колю. Не на фронте, а в Германии в 46ом.
- Эй, все верно, сходится – нос с горбинкой, ранение у него опосля Кёнигсберга, пацан, в смысле и в 46ом – пацан, бравый, СМЕРШ, две «Славы», и к немке, ага, бегал – в каком, говоришь, помер?
- В 75ом.
- И помер, значит, молодым.
Я посчитал, действительно не возраст получился.
Если честно, не уверяй дед Семён про деда Колю – приложился бы подосиновик? или приложилось бы к подосиновику?...
Ведь вообще-то не часто обращаю внимания на стариков – и кто на них обращает, пока сам не старик.
Или пока в чужом городке заночевать негде.
*к шампиньонам подозрительно отношусь.
(zestanoyjoker) 4 декабря 2009 года |
| --- |
|
|