| *** |
*В геометрии куб – шестигранный правильный многогранник, в алгебре – третья степень числа.
- … Я не смогу вам признаться, господин комиссар, сколько времени у меня зрел этот план – когда появились первые мысли, а когда оформились, конкретно, как план. Не смогу. Наверное, началось давно… Может сразу после фронта, последствий контузии и непохожести, может после развода и спитого одиночества, а может уже после того, как появились возможности для реализации, появилось то, что называют связями и положением… когда стал, тем, кого, в нашем хм… благоденствующем обществе – чтоб ему!, называют состоявшимся писателем.
Знаю, что я не раскаиваюсь. То есть абсолютно.
Потому, что был по-настоящему счастлив. Более того… буквально создал, придумал от и до, сотворил своё счастье… осуществил не как бумагомарака на бумажных листах, а наяву.
Словно бог.
Ага-ага, вы то скажете – как дьявол.
Но сдаётся мне это про две стороны одной медали.
Понимаю и что вы захотите или подумали спросить – и чем станут мучить и взывать мою, и свою совесть присяжные – а как же она, Дина?
У меня нет того ответа, который… нужен, сгодился бы ещё кому-либо, кроме меня.
… я и сейчас закрываю глаза и слышу её приближающие шаги. Тихие, неуместные, затёртые подошвами сапог конвойного.
Самое начало.
Пролог.
И лишь от пролога предчувствие… нет! уверенность, своего… и опять, нет! теперь нашего неизбежного с ней романа.
Контрастного, противоречивого, да – искусственного, и отчасти противоестественного! И согласен, верно-верно, что жестокого и беспощадного.
Но разве лично вы мне не завидуете?
Не отвечайте и тем более не пытайтесь оспорить-возразить, я и так вижу, легко прочитываю вашу зависть.
Как станут завидовать следующие следователи, адвокаты и присяжные. Прикрываться так называемой моралью и общественными нормами, может и религиозными канонами и заповедями, а всё равно – завидовать. Каждый, кто столкнётся.
Не сбрасывайте – десять лет я писал для сей почтенной публики.
… Конечно, она боялась. И наличие меня в кубе, и лязг засова закрывшейся двери, и само замкнутое пространство с издевательски зарешёченным, высоким и узким окошком, и запах – вы ведь тоже хорошо ощущаете и ни с каким другим не спутаете запах заключения?
Она не обернулась стучать и звать.
Она старалась держать себя в рукав, сориентироваться и выработать хотя бы ближайшее поведение.
Честно говорю, не представляю как повёл бы себя на её месте.
Возможно, вот в тот, краткий момент я и почувствовал, что-то похожее на раскаяние. Но начало и неизбежность, предвкушение развития моего сценария, моё авторство, тут же заслонили любое прочее.
Она прошла и села на свободную шконку.
Я сделал вид, что стараюсь не обращать внимания и читаю.
С трудом.
Во мне наливалось, растекалось, туманило желанием в голове, в крови и в паху.
Но я твёрдо настраивал, готовил себя, готовил ещё до, терпеть и ждать. На терпение и ожидание, и была моя единственная, но главная и беспроигрышная ставка.
… Мне нравилось в ней всё; небольшой, если не сказать маленький рост, мальчишеская походка, – но не фигура, те черты лица, что никогда не назовут красивыми, но непременно симпатичными и особенными, даже ненаманикюренные ноготочки и широковатые для её пропорций кисти…
Минут через тридцать, проверив пустоту своих карманов, снова осторожно оглядевшись, она спросила:
- Вы провокатор?
От её обычного голоса у меня чуть не выронилась книга, с расплывающимися строчками.
- Нет. – честно ответил я. Честные ответы были мне чрезвычайно важны, – приходилось использовать их по максимуму.
- Почему тогда вы… со мной, или я с вами?
- Совместное содержание.
- Да?
- Ну, ведь это же факт? – попробовал я улыбнуться.
Получилось не очень.
- Но почему? – настойчиво переспросила она.
- Наверное, вы натворили что-то настолько важное, что вас считается не по рангу помешать в обычный несколькоместный, однако не настолько, чтобы предоставить вам одиночку, а с полу-люксами здесь напряжёнка.
Она обдумала, покусывая губы. Небо меня забери, какие у неё были чудесные, обычные, чуть обветренные, ненакрашенные губы.
Пришлось снова уткнуться в страницы
- А вы?
- Что? – хотя я и понимал про что она уточняет.
- Что натворили вы?
- Я пишу книги – опять удалось не соврать.
- То-то мне знакомо ваше лицо.
Насколько оказалось возможно, для лежачего положения, я снисходительно пожал плечами – мол, вот такова она, утомительная писательская слава – что ж с ней поделаешь.
- И значит у вас получаются неплохие книги. – продолжила-заключила она.
И клянусь извлечённым из собственной почки осколком, и тремя лучшими днями в своей никчемной жизни, я покраснел как мальчишка.
Она действительно оказывалась сильной и храброй девочкой. Женщиной. Я бы вряд ли начал шутить, спустя час изоляции. Да и не навряд ли, а точно – увы, проверено.
- … И как же мы… станем? вместе?
Милая, любимая девочка. Женщина. Именно за это вместе я и…
- Сортир, по-здешнему – пардон, папаша, таки за перегородочкой. Умывальник там же. В остальном… женская анатомия мне известна неплохо, как предположу и вам мужская. Со своей стороны постараюсь обещать вам сугубо джентльменское отношение и соблюдение границ.
Её не здорово убедило.
И отчасти правильно.
-… Шмонов в общем то нет. Вызовов на допросы тоже. Как и самих допросов. – продолжал я: - Увы, как нет и прогулок. Короче, почти санаторий… Но плотно закрытый.
- Нет и прогулок? Совсем? – вот это её проняло и потрясло.
- Совсем. Специфика режима.
Она, наверное, и сама ожидала, что, наконец, заплачет.
Но не заплакала.
Сняла жилеточку. Повесила на «свой» привинченный стул. Ещё раз проверила пустоту карманов. Нагнулась и потрогала ботиночки без шнурков. Блузка натянулась и оголилась полосочка незагорелого тела.
- У меня буквально всё отобрали.
Я понимающе кинул.
Открыл тумбочку.
- Поглядите сами, что вам может пригодиться. И… составьте список нужного. Постарайтесь, чтобы он получился не особо длинным, – действительно самое нужное. У меня уже есть некоторые отношения с надзирателями и надеюсь смогу посодействовать и вам.
В ней боролись гордость и необходимость.
- Меня зовут Дина.
И она подошла близко, не сразу, но протянула свою ладошку.
Я привстал и первый раз ощутил её плоть. Правда, постарался, чтобы прикосновение было коротким.
Она непостижимо, фантастически меня волновала. До дрожи. До неясности рассудка.
- Бойс. – Зачем-то я чуть-чуть не назвался чужим именем. Но удержался. И так не обойтись без лжи, в удачных случаях без полуправд.
- А вы… здесь давно?
- Достаточно, чтобы привыкнуть.
- И можно?
- В принципе и пожалуй, да. Если относиться… философски, по сути разница между там и здесь не слишком велика.
- Мне, кажется, я не смогу… по философски.
- Это пока. – на её лице, конечно, отразилось моё «пока» – Вы постарайтесь сейчас отдохнуть.
Она кивнула. Чёлочка сбилась невозможно трогательно.
Я прикрыл глаза. Я хорошо умею имитировать многое, в том числе и сон, – научили плен, клиники и писательские конференции.
Сейчас я хотел слышать, а не видеть, как она садится, затем неловко ложится, пробует телом жёсткое, дрянное ложе. Как ей непременно придётся встать и стесняясь пройти за перегородочку.
У меня всё получилось.
И у меня всё начиналось.
… Скажете, дескать, подлость и мерзость?
А я скажу, любовь.
А мерзости я в окопах, палатах и избранных кругах обожрался.
Самое трудное в осуществлении и самое уязвимое – договор с майором Родри.
Но далось мне не шибко трудно. Дорого. Брезгливо. Но легче, чем предполагал. Он выкупился на элементарное, полудетское – «попасть в книжку». Поразительно, как некоторые, оказываются падки на полудетское.
Хотя и выгреб из меня внушительно.
- Ты же представляешь, насколько сложно осуществить... В агенты же не зачислишься?
- Не зачислюсь. В ваших казематах гниют и пропадают десятками, если не сотнями.
- Ты всё-таки поосторожней с выражениями то… А то недолго и до всамделешнего договориться. Ишь – в казематах – да тута нынче стерильнее, чем в операционных… И не пропадают, а отбывают. Но не на льготных же условиях, не развлекаясь – и майор Родри засмеялся, показывая, что в нашей замечательной, процветаюшей стране ещё остались те, у кого с зубами дело, куда хуже чем у меня. - … а бумаги, инспекции и инстанции? эт ж, мля, не в гостиницу оформить…
Как ни странно я знал его со сто второго пехотного. И как ни странно он там показал себя не гнидой, а отличным бойцом и товарищем. И точно, лучшим чем я.
Потому что боец из меня, если и был, а уж тем более остался, достаточно фиговый.
Но оттого достаточно хитрый.
- А тебе самому не хочется развлечься?
- Фууу… Право. Вовсе за падлу держишь. И чё думаешь? – мне тянуть некого, кроме твоей…
Впрочем, редко-редко, я случаюсь не только дохлым и хитрым. И Родри это помнил. Потому всё же осёкся.
- … да у меня их, как сам сказал, десятки.
- Я подразумевал натянуть вашу систему. Самому себе показать, что ты, бывший сержант Родри… не стал жандармской падлой.
Родри очень нехорошо и знакомо напрягся и перестал лыбиться.
Но расслабился.
… Скажете, дескать, подлость и мерзость?
А я скажу любовь.
… Утрясти дела насущные тоже оказалось куда проще, чем представлялось.
Если ты одинокий мужчина около сорока, да и к тому же имеешь зыбкие основания идентифицировать себя писателем, не так уж и много у тебя этих дел. И ещё меньше, оказывается, дел к тебе.
Наверное, потому писателей, порой, так любят посмертно – потому, что при жизни контакты с ними зачастую предпочтительнее сводить до минимума.
Короче, пяток писем издателям и в редакции, краткие поручения и доверенность агенту, несколько заранее заказанных поздравительных открыток, с вечноидиотскими фразами, жалованье приходящей уборщице… вот и всё.
Дина, Дина, ДИ-НА…
Да, за последние… хм… писательские годы, и в меня вроде как… хм… влюблялись.
Заочно.
Даже нередко.
И даже научился узнавать последующее, между строк, до признаний.
Но крайне быстро (и небезболезненно) я сообразил, что на самом то деле феномен выглядит не совсем так. А точнее, совсем не так.
Влюблялись в мои тексты. В моих персонажей.
То есть в свои читательские представления, переживания, в свою личную нехватку, потребность, желания того или иного.
Некоторые соглашались откровенно признавать несоответствие почти сразу, другие… Другим старался объяснить я сам. Если не получалось, обходился достаточно резко и грубо. Что, уверен, оказывалось для них меньшим из дальнейших разочарований.
… Нет. У меня не имелось шансов в обычности и ежедневности понравиться такой как Дина.
Чтобы такая как Дина полюбила меня.
Чтобы полюбила, приняла, как хочу.
У меня мало здоровья, плохие зубы, отвратительные нервы, чудные привычки и изворотливые представления о морали.
Не говоря о полубольной, небезопасной психике.
А если бы и невозможно повезло – и произошло…
Общество, нравственность, реальность вокруг, неизбежно отобрали бы у меня такую как Дина.
И она бы ушла.
А я бы не перенёс.
Но ни я себе, ни вокруг, не могут запретить мне желать.
И я не захотел.
И решение оказалось очевидным – вывести общество, нравственность, реальность вокруг, что называется за скобки.
Я и вывел.
Как только любимая Родина очередным историческим витком-рывком вновь попёрла к призрачному великому, через малозначимые частные. Как только пенитенциарная система приобрела красивые геометрические формы.
И согласитесь – несложно.
Подло, не дёшево, но не сложно.
… Да, безусловно – эгоизм – я то не терял ничего. Ничего из ценного.
Свобода, как свежие сорочки, тополя на бульваре и чтение утренних газет, мне неважна. Для чего она мне?... Хотя когда-то именно за неё, в тех окопах сто второго я и нахлебался всякой дряни, вперемешку с кровью, когда-то за ради рвался и из клиник – но в жизни случается много парадоксального.
На нормы же общества и нравственности мне вообще накласть с прибором – они щедро клали на меня, – отвечаю полной взаимностью.
Реальность… На то она и реальность – ровно то, что в данный момент. А ни прошлое, ни будущее мне не интересны. Потому что или уже нет, или ещё нет.
Короче, тут, в кубе, я гораздо симпатичнее.
И главное безальтернативен.
Нет, я вовсе не собирался прибегать к подобию насилия, принуждения.
Зачем?
Всё должно было произойти, сложиться естественным путём.
Лишь в неестественных условиях.
И созданных не без моего, тщательного соучастия.
Мне и просто смотреть на Дину было замечательно – отныне она передо мной ВСЕГДА, слушать, наблюдать.
Впитывать.
Чувствовать.
Иметь.
И ждать.
Розыгрыша козырной карты.
А ждать я тоже умею. Научился там же, где и имитировать.
… Да, я подстраховался.
Майоров-комендантов ведь могут заменить, разжаловать, пристрелить.
Майоры и сами способны учудить.
На случай, какого неожиданного и непредсказуемого форс-мажора, я оставил письмо и чек почти родственнику из Департамента, обременённого некой непогашенной услугой, с просьбой-инструкцией вскрыть и начать действовать, если по прошествии трёх дней начала нового месяца от меня не придёт ежемесячная же весточка-пароль, что у меня всё нормально.
… Конечно, никакой экстремисткой-коммунисткой-маоисткой-анархисткой Дина не являлась – довольно стандартный набор образования, эрудиции и характера, позволяющих размышлять относительно самостоятельно, слушать собеседника, не кидаясь с кулаками и ненавистью, и хотя бы допускать наличие чужих мнений.
С высокой долей вероятности, без моего участия она могла, как не миновать детекторы и изоляции, так и удачно с ними разминуться. Обычная рулетка молодости и издержек государственности.
Оказывается она кое-что читала и смутно запомнила и из моего. Кроме фотографии на форзаце.
Мы разговаривали с ней и об этом. Ей казалось, что мы разговариваем и об этом.
Но я то говорил об одном. О ней.
В неё.
Добавочный бонус – Дина не сильно стеснялась, не была взбалмошной, и не без оснований считала себя демократичной и современной. И неслабой. Что не необычно для сироты.
Я выбирал её тщательно. Чтобы не доставить лишнего ни ей, ни себе, ни кому-либо стороннему – и конечно знал, что её родители долго работали за границами, исправно оплачивая издалека нянь, гимназию и пансион, где так и не вернувшись в пределы Отчизны и отошли в мир иной, о чём Дину уведомило всё та же почтовая служба, что присылала счета на содержание и обучение.
Не стану подробно, как мы привыкали друг к другу. Как привыкали есть, раздеваться, сморкаться, умываться, задумываться и зевать в присутствии. Опять же, потому, что ни к чему лишнее сторонним.
Повторюсь, что я смотрел на неё всегда, – заметно, не совсем заметно – но кроме времени сна, всё остальное время и внимание тратились на неё. И она не могла не чувствовать, не понять.
Что это не просто неизбежность сосуществования.
Но повторяю, я не торопился.
Ждал.
И естественно дождался.
Наконец на восьмую или девятую ночь меня накрыло приступом. Хотя слово «накрыло» соответствует и отображает плохо – давило, плющило и размазывало.
Блевало, било судорогами, текло носом и хрипело, отыгрываясь за длительную передышку.
И Дина испугалась.
И Дина собралась и бросилась на помощь.
… Скажете, дескать, подлость и мерзость?
А я скажу, любовь.
Потом мы лежали с ней обнявшись на полу – наши лежаки совершенно не годились для двоих и любви – и смотрели в матово-прозрачный потолок куба.
Я был счастлив. Как не был никогда.
И… – сколько вы сказали? четыре года три месяца и девять дней? – надо же – и я был счастлив все эти четыре года три месяца и девять дней.
И не жалею ни о секунде из них.
И о сегодняшней ночи не жалею.
Я и убил её любя. Нежно.
Можете проверить и убедиться – её лицо спокойно и безмятежно.
… Скажете, дескать, подлость и мерзость?
А я скажу, любовь.
Значит Родри таки хлопнули…. Что ж – комендантов тюрем мятежники щадят редко, но он и его карьера оказались лучше, чем я о них предполагал.
И он снова показал себя не гнидой, а хорошим товарищем.
Четыре года три месяца и девять дней…
Нет, фамилию родственника из Департамента я вам не назову. От тоже честно выполнил свои обязательства – нашёл способ уведомить, до того как восставшие взяли Дворец Президента.
Что?... Почему просто не дождался всеобщего освобождения и просто не вышел отсюда с Диной? или затем не покончил и с собой?
Как бы вам пояснить… чтобы не заподозрили в трусости или безумии сверх…
И разве меня арестовывали?
Уйти, как уже говорил, могла Дина.
И ушла бы обязательно. От меня.
Я бы не выдержал.
Крушения её – нет! нашей любви.
А собственной смерти я давно не боюсь – на то и реальность – ровно то, что в данный момент, – но теперь, после, хочу и буду помнить Дину и нашу с ней любовь, как можно дольше.
Ведь ваша, новая власть присоединилась к мораторию? Ну, вот… я вторично угадал беспроигрышную ставку. Не рискуя ничем из ценного.
Кстати, прошу снабдить меня бумагой и пишущими принадлежностями. И календарём. И календарями за четыре прошедших года.
(zestanoyjoker) 12-19 ноября 2007 года |
| --- |
|
|