| *** |
… Мохнаткин сморгнул, но ни странно несовременная блекловатая страница журнала, ни текст на блекловатой странице никуда не делись.
Стопудово его, Мохнаткина текст!
Да, чуть изменённый, и с иным финалом, но от того не менее узнаваемый – эт ж всё равно, как если бы иначе подстригли и переодели твоего ребёнка.
Мохнаткин отперелистнул назад – «Радость финна» Николай Забабаин.
В неопубликованной мохнаткинской редакции произведение называлось «За карельскими соснами».
«Эка, дурацкое название! Причём здесь радость финна?!...» Хотя, ради объективности, надо было признать, что и карельские сосны также мало при чём соотносились к содержанию. А ещё приходилось признать, что текст от переработки ничего не потерял… но, блин и млядь, всё равно оставался текстом и творчеством Мохнаткина, процентов так на 80-90.
«Ох, и сука ж ты, Николай Забабаин… Умело. Ловко. Забабаить бы тебе»
Вот, например, над этим, конкретным абзацем Мохнаткин натурально и несколькодневно измучился…
Увы и очевидно, что поздняк метаться.
Нефиг в сети развывешиваться.
И ключевой диалог ГГ никак не давался… Чтоб лихо, именно, как теперь напечатано.
- … Вы покупать-то станете, гражданин? У меня киоск, а не читальня.
Мохнаткин квёло полез за купюрами.
«Дотворилось. Мало того, что потырили, дык и заплачу за своё».
Надвигалось опасное настроение. И для оставшихся купюрок, и для плохо сохранённого к сорокалетью здоровья.
… Над мохнаткинской башкой грохнуло и пролилось. Буквально стеной.
Журнал быстро превращался в размокшую и разъезжающую в пальцах окончательную никчемность и дрянь.
Ливень и обвально прогрессирующая мизантропия накрывали по полной.
«Где бы тяпнуть?...»
Тяпать Мохнаткину категорически воспрещалось, причём всем, кем и чем могло воспрещаться – супругой, недовольными врачами «скорой», собственным разумом, и зыбким материальным (от корня «мат») положением.
Но тяпнуть категорически требовалось.
Иначе вообще жить не хотелось. Да и простудиться, запросто – последнее десятилетие, если у Мохнаткина промокали ноги – а захлюпало в три секунды и две лужи, то он непременно простужался.
Собственно ещё до конца мысли «где бы», Мохнаткин знал где – просто за неимением вариаций – на пути от выхода из метро, и проклятого отныне вовеки киоска, в просможенных фасадах, призывно и коварно пряталось лишь одно единственное нужное «заведение», буквально реликтовое, ибо – «Рюмочная».
«Самое то… Для стибринной повести, потенциальных соплей в хлюпающих ботинках, и локально драматичного межфамилья Мохнаткин-Забабаин. Да и для денегиссяка.»
В «Рюмочной», незримо и вполне вероятно, функционировала преэлементарнейшая машина времени; качающиеся ухлюстанные одноногие столики, однако державшимся – сказочному оловянному солдатику обзавидоваться, густой и едкий табачный дым, запах рыбы и макарон, ну и конечно народец прошловековой. …
Мохнаткин взял двести, сразу поняв и рассчитав, что опять возьмёт двести. Коротко помыслил о плавленом сырке, но недоверие к новым технологиям пересилило несильное ностальжи.
- Чё пишут? – дружелюбно прорычал уже сильно датый мужик, опирающийся на удивительно ни в место привлекательную дамочку.
- Радость финна. – ответил Мохнаткин, отполовинив и передёрнувшись, и ткнув в расплывшийся, словно мокрой тушью, заголовок: Но на самом деле эт закамуфлированные карельские сосны.
- Иди, ты – ломко поднял бровь и икнул мужик, явно переваривая «за-ка-му-фли-ро-ван-ные».
Мохнаткину улыбнулось, чиркнул зажигалкой дамочке, добил, и согреваясь, и перманентно молодея, оголтело ринулся в скоротечную призрачность загула.
- А знаете, кто написал?
- Неа – откровенно напрягся и шатнулся мужик.
- Ой! – вы што ля? – удивительно догадалась и заиграла дамочка. И потянулась к заголовку.
- Исчо какое што…-ля разляля… Сча. – И Мохнаткин сбаражировал за четыреста и бутылкой пива.
Вернувшись, щедро разделил.
Мужик выставил большой палец, и погрузился, остальным собой, вглубь и внутрь. Фактически отгрузился.
Мохнаткину значительно согрелось и полегчало.
- А, если проверить? – играла и кокетничала дамочка.
Пила и стояла она как як. Молодая, закалённая, и, видать, настроилась загодя.
- Валяйте – согласился Мохнаткин: С любого предложения.
Дамочка начала, Мохнаткин продолжил. Дамочка начала, Мохнаткин продолжил…
Мужик достиг донышка, печально рыкнул и попытался малоудачно всплыть.
- Ирина – представилась дамочка, утвердила тело возле, и начала…
Мохнаткин продолжил.
На четвёртом предложении ошибся – либо недооценил проценты труда Николая За-ба-ба-ик!-на, либо захмелело…
Сбаражировал снова. Таки прихватив и новые технологии – Ирина субсидировала.
- Всё. Читать трудно – призналась Ирина.
Погрустнели. Покурили. Дожевали невкусную имитацию сырка.
- А писать то, ёлы… Всё! Баста. – пристукнул по столику, признался и зарёкся Мохнаткин.
Мужик поднял другой большой палец, но опрокинул стакан, и частично себя.
- Обязательно запомню встречу с настоящим писателем – заверила Ирина: Здоровско. Случается же, оказывается…
- О, да. – и Мохнаткин погрустнел глобально.
И поцеловал Ирине руку, испачканную чуждым заголовком.
В густом и едком табачном дыму, и в запахе рыбы и макарон.
Мужик опал и пальцами.
- … Муж?
Ирина ломко подняла бровь, засмеялась, и попросила автограф.
… в тяжёлую ночь, Мохнаткину снились спаривающиеся яки и сплошняком неудачные абзацы, а нечудесным утром Мохнаткина раздолбало и кошмарным простудифилисом, а Мохнаткин раздолбал к хренам собачим компьютер.
Жить вообще-превообще не хотелось.
… через две недели Мохнаткин частично выздоровел и полностью развёлся.
… через два месяца Ирина сменила фамилию.
*Но упорно дразнит Мохнаткина Забабаиным.
… словозапас её брата органично и прочно обогащён многофунциональными, почти универсальными выражениями «радость финна» и «закамуфлированные карельские сосны».
… Николай Забабаин издаётся в твёрдых и ярких переплётах.
… киоск погорел, «Рюмочная» прячется, журнал увеличил тираж.
Плагиат по-прежнему разнообразен и дивиденден.
(zestanoyjoker) 20 августа 2009 года |
| --- |
|
|